пасхальные размышления о том, зачем нужны новые слова
23:03 | 1.05.2008
ivanov
Глядя, как президенты, эти пасхальные агнцы от политики, держат свечки во славу
церковного божества, начинаешь с грустью понимать, как цепко держит нас прошлое, и
прозревать, что революции еще не кончились. Дух прошлых веков, дирижирующий под
сводами храмов, неизбежно вызовет себе навстречу своего антипода, дух будущего,
который есть всего лишь дух настоящего, желающего не покоя, а движения, не ограничений, а простора.
Конечно, эти замечания выглядят теорией, но когда «дух прошлого» оформляется
в виде вполне вещественного социального действа, то это не шутки. Это уже действие
плотной посюсторонней силы, которая властно стремится загнать нас в старые формулы
представлений о самих себе, ибо все мы, «верующие» и «неверующие», живем вместе,
рядом. Тут с церковью получается то же, что с телевизором: вроде свобода, никто не тащит,
но «выключить экран» не выйдет, так как в итоге пришлось бы выключить сознание и
перестать видеть, что происходит вокруг. И потому скоро, смотришь, снова, как сто лет
назад, я не смогу сказать о себе, что я неправославный, не рискуя быть зачисленным в
нерусские и в атеисты, что на языке массовой политики звучит еще хуже: жидомасон,
безбожник, агент влияния и т.д.
Поэтому, когда пытаешься мыслью бороться с этими угрозами, начинаешь понимать
и то, почему нужны новые слова, порой синонимы, порой почти дублеты, отличающиеся
едва различимыми нюансами. Они нужны – для движения. Ибо старые слова, затертые и
захватанные, тяжелеют от наслоившегося употребления и, вогнанные им в обкатанные
русла, становятся неповоротливы и малоподвижны, замирая в своих ячейках социальной
пользы, как «вечные» истины, а по сути будучи уже почти мертвыми шаблонами, по
привычке стоящими на границе живых и неживых смыслов.
Таким шаблоном является, например, слово «христианин», ничего, увы, уже не
говорящее: мало ли на свете всяких разных «христиан»! Сектой больше, сектой меньше,
призраком больше, призраком меньше – а воз и ныне там, подлинного взаимодействия
с истиной нет. Как тут объяснить, допустим, современным «православным христианам»,
что я, хоть и не православен в их понимании, однако же вполне христианин, пусть не
идеальный, а все-таки не хуже их?
Желая не самооправдания, а хоть какого-то взаимопонимания, я задумываюсь,
пытаясь взглянуть на дело глазами некоего третьего, так сказать, арбитра разума.
И здесь в разговор вступает язык, начинается смотр слов, их проверка на пригодность
к данной ситуации.
Кто же есть я, утверждающий о себе, что я христианин, но сомневающийся в
храмовом свечкодержании? Атеист? Но, перефразируя известную фразу, поскребите
атеиста и обнаружите либо неоязычника, поклоняющегося природе, либо
квазихристианина, чтущегося моральные ценности, либо того и другого вместе. Все это
говорит о том, что слово «атеист» давно уже, если не с момента своего возникновения,
неточное, приблизительное. Под него наспех совали все, что не согласовывалось с
церковью и ее логикой, смешивая в одно теизм, или богопризнание, то есть нечто
внутреннее, происходящее в личности, и церковь, то есть внешнее относительно личности,
социальное осознание теизма.
Строго говоря, атеистом быть невозможно, ибо теистость, божесть, то есть
способность смотреть вовне чувством личной причастности ко всему и неслучайности
этого всего, есть такая же врожденная форма нашего мировосприятия, как любая другая
психологическая функция. Верить человеку дано так же, как дышать, и если он говорит,
что «не верит», это значит, что его что-то душит.
Итак, слово «атеист» ничего не объясняет. Но, может быть, я антиклерикал,
антицерковник? Нет, эти эпитеты тоже не годятся, так как сужают разговор до узко
политической сферы, да и принадлежат прошлому. Вообще, все эти «анти» – это мечи
социальных драк, сверкающие лишь на поверхности общественных потасовок и к
подлинной, глубинной, жизни человеческого духа отношения не имеющие. Художник,
допустим, какой-нибудь Байрон, выражая свое ощущение мирового беспорядка, может
вступить в спор с Творцом и, подобно библейскому патриарху Иакову, стать богоборцем,
продолжая духовный процесс творения. Казалось бы, что еще надо? Честь и хвала ему,
такому поэту – смотрите и наслаждайтесь, восхищаясь примером того, что может человек!
Однако приходят общественные калькуляторы, блюстители социопользы, и, налепив на него
ярлык «анти», как генеральский погон, указующий, что его носитель с кем-то и за кого-то
дерется, спускают гения с высоты его дела и снижают до уровня их собственного
понимания, не выходящего за пределы социальной суеты.
Не идут в дело слова с «анти» и с другой стороны. Например, по отношению к
отечественной церкви лет девяносто и даже еще лет пятьдесят назад «анти» выразилось в
грубо элементарном разрушении культовых зданий. Человека оставили голым. Новые,
дурно сляпанные, социо-одежды просвечивали, не прикрывая срама. Замечание старушки из
фильма «Покаяние» о том, что «если дорога не ведет к храму, то зачем она нужна?», не такая
уж натяжка, как может показаться. Доля истины здесь в том, что храмы, даже обветшалые,
даже пустые и посещаемые лишь туристами, должны быть рядом с нами – для напоминания
о вечности человеческой задачи в мире и о том, что подлинно новые духовные одежды
шьются не из воздуха и не из социальной пользы, а из взаимодействия живого воображения
с памятью о прошлом. В этом смысле любая старинная полуразрушенная часовенка имеет
значение никак не меньшее, чем самая прославленная египетская пирамида.
Порожденная разрушениями бушевавших «анти» минувшего века церковная
реставрация, которую мы ныне наблюдаем, ведет к тому, что этот драгоценный для
широкого и глубокого движения духа общечеловеческий смысл, объединяющий
пирамиду и часовню, исчезает, теснимый новоделом, имеющим лишь частное, местное,
этнополитическое, значение. В этом сказывается разница между духовным возрождением
и духовной реставрацией как внутренней стороной реставрации церковной.
Первое всегда есть открытие мира как будущего, расширение горизонта, размыкание
духа, освобождение, строительство нового, подражание Богу в риске художества, принятие
безгарантированности бытия, переживание веры как свободы. Вторая – поворот назад, к
прежним формам жизни, закрытие перспективы в будущее, сужение горизонта, замыкание
и закрепощение духа, строительство старого, восприятие Бога как покоя и гаранта,
переживание веры как надежности. Первое – дело скорее негромкое, внутреннее,
невидимое, как все, связанное с духом. Вторая – широко шумящее, внешнее, материально
назойливое, давящее вещью и плотью.
Духовное возрождение свободно принимает в себя все, созревшее для творческого
проявления, и присоединяет его к своему свету как родную частицу. Духовная же
реставрация требует внешних знаков лояльности, наподобие партийного членства, зримо
подтверждающих отказ лица от своего суверенитета. Этим связыванием своей совести
человек платит за то, что приобретает себе церковь в посредники между собой и Богом.
В последние годы, на наших глазах, это связывание стало называться удивительными
словами «воцерковиться» и «воцерковление», которых нет в дореволюционных русских
словарях и которые можно назвать словами-новоделами, появившимися как реакция на
нашу неуклюжую и жесткую секуляризацию.
Тогда человека оставили голым (фиговый листок идеологии не в счет). Теперь его
поспешно облачают в обноски. Обноски лучше, чем ничего, но социальная жесткость и
духовная неповоротливость церковной организации, ее устрашающе архаичный
коллективизм тормозят творчество новых духовных одежд.
Время от времени в обществе раздаются призывы к толерантности, и я вполне готов с
ними согласиться, когда речь заходит о духовности. В изменившихся исторических
условиях нам стоит попробовать поучиться жить с терпимостью к выбору другого, особенно
в важнейших, радикальных для нас вещах.
Для многих воцерковление, например, есть безусловный якорь спасения, даже если
отцы-посредники, по невежеству ли и небрежению, или вынужденно и по печальной
необходимости, заслоняют от него Бога и предлагают ему простого церковного
божка-врачевателя. Таких среди церковно верующих ныне, видимо, достаточно много, если
не большинство.
Тем не менее, однако, другим, очень многим другим, таким, как я, этот простой
церковный обиходный бог, силуэт которого, может быть, веками благополучно
накладывался на образ Христа, уже совсем не интересен, они ищут иного способа и уровня
отношений с божественной сутью жизни.
Так как мы выяснили, что проблема не в вере или неверии в «небо», а в выборе
«коллектива», то первых можно назвать церквистами, а вторых, среди которых и я, –
ацерквистами. Такое деление четко характеризует нас относительно земных путей к Богу
(одни идут через социум церковный, другие – через светский) и ориентирует на мирное
сосуществование. Вот и решение задачки на толерантность – разумеется, если мы свободны
от тоталитарной страсти приводить всех к одному знаменателю.
Главное в этом уравнении то, что обе части – церквисты и ацерквисты – равны перед
Богом. Любое отклонение от этого равенства создает сектантство, раскол и уродливое
превозношение одной части человечества перед другой. Наступает время, когда и само
понятие об избранности должно переосмысляться и реформироваться, иначе беды не
миновать. История уже дала примеры жестокого наказания народов за архаическое
представление о своем избранничестве. Очередь за церковью, в которой есть опасная
потенция превращать пасомое стадо в стадо избранных. Пора понять, что человечество
спасется все целиком или целиком же погибнет. Кому как не церкви знать, что враг сидит
прежде всего в нас самих, ведь даже психология и та уже сто лет говорит об этом.
27 апреля – 1 мая 2008
|
